Импортозамещение в сельском хозяйстве России осуществляется в целом неплохо. Растет производство, увеличивается экспорт продовольствия. Однако зависимость от импорта все еще сохраняется, особенно в семенах и генетическом материале для животноводства. Естественно, возникает вопрос: а где наше наследие селекционной работы в животноводстве?

 

Об этом беседовали издатель портала «Крестьянские ведомости», доцент Тимирязевской академии, ведущий программы «Аграрная политика» Общественного телевидения России – ОТР Игорь АБАКУМОВ и Владимир ЛАБИНОВ, аналитик животноводческого рынка, советник главы Республики Карелия.

 — Каждый год территорию России наполняют необычные мигранты – через границу переезжают миллионы голов скота и птицы: скота чуть-чуть меньше, птицы намного больше. Они все – иностранцы. Вопрос: а куда деваются наши породы? Где наши птички? Где наши курочки? Где наши коровки? Где наши козы, овцы? Где это все? И почему миллионы голов каждый год?

 — Да, все, что вы сказали — совершенно правильно.

— Владимир Витальевич, откуда такое нашествие? И почему оно продолжается? Ну, было понятно – 90-е годы, стада порезали и так далее. Нахлынули на нас европейские, американские, аргентинские, австралийские, новозеландские породы скота. А наши-то где? Что происходит в нашей селекции и в нашем племенном деле?

— Вопрос достаточно емкий. Сам по себе факт обмена племенными ресурсами – это нормальное явление, потому что обмен генетическими ресурсами в мире происходит всегда и везде. Но если мы говорим о количестве завозимого материала, то, конечно, вопрос уместен. И ответ очевиден: завозится потому, что, либо продукции своего производства нам не хватает, либо тот материал, который производится на территории России, уступает по ряду параметров тому, что завозится.

И есть еще другой фактор, чисто субъективный, потому что завозы, контракты, возможность выезда – это тоже одна из составляющих, которая влечет за собой повышенный интерес к теме импорта. Но, конечно, главная проблема в том, что племенного материала не хватает, и он очень часто уступает по своим генетическим параметрам, потенциалу тому, что мы имеем у себя в стране. Это, к сожалению, правда

— А вот наша с вами общая знакомая, которая некоторое время назад работала в компании «Ингосстрах» и занималась сельскохозяйственным страхованием, говорила, что чуть ли не 40% этого скота, который мы завозили, шло, что называется, в отход, оно просто погибало, потому что не было соответствующего ветеринарного сопровождения, кормления, содержания. Просто знаний не хватало для того, чтобы работать со скотом с продуктивностью 10 тысяч литров молока в год. Не было таких знаний. Зачем же его везли, если мы не подготовили кадры? Естественно, как говорили: «Ингосстрах» платит за все». «Ингосстрах» платил эти убытки. Это было кому-то выгодно – завозить скот, чтобы он здесь подох, чтобы на следующий год завезти еще?

— Нет, вопрос совершенно не в том, что кому-то это выгодно. Ну, начнем с того, что массовый завоз скота в нулевые годы пришелся на период старта в стране национальных проектов.

— Приоритетный национальный проект «Развитие АПК».

— Совершенно правильно. И в рамках приоритетного национального проекта, в том числе и с использованием административного ресурса, в развитие аграрного бизнеса привлекался непрофильный бизнес.

— Скажем «городской бизнес», чтобы было понятно. Люди приехали из городов, с большими деньгами. Банкиры, промышленники, которым рекомендовали деньги вложить в сельское хозяйство, да?

— Игнорирование факторов адаптационных, пренебрежение технологическими аспектами отрасли действительно приводило к тому (и очень часто), когда из завозимой партии, особенно молочного скота, до 40% в первый год использования животных выбывало из стада. Были и другие примеры, у нас есть и позитивные.

— Просто дохли, прямо будем говорить.

— Нет, скот, прежде чем он подохнет, всегда можно использовать на другие цели.

Скажем, забить на мясо. Коровы не погибают на ферме. Лактация заканчивается у коровы, если она вновь не стала беременной. Эта корова, просто как не продуцирующая молоко, подлежит выведению из стада через забой. Поэтому слово «подохли» – журналистское. Я не исключаю, что где-то и подохли, но это скорее яркое красное словцо. Скажем так: не использовались для дальнейшего производства на цели молочные, а уходили на мясо.

— Значит, были такие случаи? Я был свидетелем того, как одно фермерское хозяйство по очень высокой рекомендации решило купить быков на откорм во Франции. Купили. Через время увидел тех же фермеров во Франции, на крупнейшей выставке в городе Рен. Они приехали в селекционно-генетический центр по производству симменталов. И приехали, чтобы забрать оттуда ветеринара, потому что их быки, извините, начали мучиться поносом, а они не знали, что делать. И когда французский ветеринар приехал, он сказал: «Нужно, в общем, кормить для начала нормально. Потом – нужны медикаменты». А выяснилось, что в Краснодарском крае (а это было там) нет ветеринарных аптек. И бедолага француз поехал объяснять на пальцах в «человеческую» аптеку, купил какие-то лекарства, развел в ведрах, «починил» желудки этих быков и спас их от позорной смерти. Это разве не говорит о том, что у нас не были подготовлены кадры к приходу высокотехнологичного скота?

— Яркий, красочный пример, который на самом деле опровергать нельзя, потому что это факт свершившийся. Но это не значит, что так было везде. Скот завозился и в советские времена в больших количествах, но, прежде чем получить разрешение на завоз скота по импорту, предприятие должно было доказать свою состоятельность через такие аргументы, как состояние кормовой базы, подготовленность помещений, наличие кадров специалистов, и затем, завезя скот, на протяжении еще 15 и даже 20 лет отчитываться о результатах его использования. Ну, это была плановая советская экономика.

В условиях, когда в рамках нацпроекта стали массово строить новые помещения, которые нужно было заселять, такие перекосы, к сожалению, были характерными. Сегодня не так. Сегодня скота завозится меньше. И в общем объеме племенных ресурсов в молочном животноводстве доля импорта уже не превышает 20–25%. В середине нулевых годов это было более 50%. И конечно, с учетом той негативной накопленной практики вы сегодня вряд ли приведете пример из 2017 года или 2016 года, который продемонстрировали чуть ранее.

— Наверное, так. И все-таки нужно ли нам такое количество скота и птицы? Почему у нас нет своего? У нас есть прекрасные породы с большим генетическим потенциалом, хорошей выживаемостью. Степные просторы дают таких коров, калмыцкие мясные породы. А потом, породы у нас, например, в Костроме были?

— Она так и называлась – костромская порода. Это местный скот облагороженный.

— Стало быть, основа облагораживания все равно на местных породах основана.

— Безусловно.

— Ну? И зачем же нам завозить чистый скот оттуда?

— Ну, во-первых, есть желание быстро получить высокий эффект. Есть такое убеждение: «Мы завезем скот по импорту и в первый же год использования получим необыкновенно высокую, непривычную продуктивность».

— А профессионалов слушали при этом или это только чисто бизнес-подход был?

— Я думаю, что профессионалов слушали. Но когда мы возвращаемся к непрофильному бизнесу, там не хватало профессионалов. Вообще дефицит кадров в животноводстве и в племенном животноводстве – это явление не сегодняшнего дня. И в советское время тоже было с кадрами тяжеловато. И, наверное, так говорить о проблематике племенного животноводства в отрыве от более широкой проблемы (скажем, социальное развитие села) было бы неправильно. Потому что чудовищное отставание уровня развития социальной инфраструктуры, транспортной, коммунальной в селе, сложившейся на протяжении всего советского периода и постсоветского, не способствовало сохранению грамотных и способных к творческому мышлению людей. И селекция шла в пользу города. Поэтому в сельскохозяйственные вузы шли не самые талантливые школьники. Это все привело к тому, что…

— Ну, здесь можно поспорить немножечко. Все зависит от качества товаров, которые мы имеем на выходе.

— Все-таки я склоняюсь к мысли, что более квалифицированные кадры оседали там, где имелась возможность выплачивать более высокую зарплату. В животноводстве более высокая зарплата формировалась на предприятиях с высокой концентрацией производства – это птицефабрики, свинокомплексы. Причем все птицефабрики и все свинокомплексы, в том числе и в рамках нацпроекта, в большей степени располагались в привязке к пригородной инфраструктуре.

— Владимир Витальевич, а что такое селекционно-генетический центр? Селекционно-генетическим центром у нас сейчас называют, по-моему, любое место, где содержится бык и корова. Как вы понимаете, почему это происходит? Что это такое на самом деле в мировом опыте – селекционно-генетический центр? И что такое он у нас?

— Понятие «селекционно-генетический центр» формализовано, оно прописано. В свое время я самолично его прописывал в одном из постановлений Правительства. Это предприятие, которое занимается совершенствованием исходных форм племенных животных до уровня и последующего тиражирования, чтобы поставлять племенной материал (либо это племенное яйцо, либо это спермопродукция, либо это маточное поголовье) в последующие товарные хозяйства для обеспечения конкурентоспособного производства.

— То есть – прироста производства?

— Селекционно-генетический центр – это предприятие, которое содержит не просто лучшее поголовье, не просто сверхлучшее поголовье, а, допустим, как в случае свиноводства и птицеводства, это поголовье животных разных типов, разных форм, в результате скрещивания которых мы потом достигаем эффекта гетерозиса при использовании в промышленных стадах. Селекционно-генетический центр – предприятие, где работа по учету продуктивных характеристик и отбор по отбираемым, лучшим селекционным признакам осуществляется на высочайшем уровне, в том числе с использованием самых современных методов технологических.

— Я был во многих селекционно-генетических центрах за рубежом. В их работе очень важна обратная связь – насколько продуктивность вырастает при использовании коровки, взятой, так сказать, из селекционно-генетического центра, или быка, или насколько сперма папаши, так сказать, эффективна для производства молока или мяса. Вот обратная связь. Это говорит о том, что селекционно-генетические центры должны быть собственностью фермеров, которые и основывают эти селекционно-генетические центры. Они ведь редко очень бывают государственными.

— Мировая практика сегодня подошла к тому, что в свиноводстве, птицеводстве, рыбоводстве мировых генетических центров остались единицы. То есть степень консолидации бизнеса и степень концентрации технологического и научного потенциала достигла такой величины, что таких компаний остались единицы, они конкурируют между собой, и рынок мировой практически поделен.

И в этих отраслях создавать на территории России нечто подобное, надеясь на то, что мы догоним, перегоним и сравняемся, было бы утопичным. И мы должны идти по пути создания совместных предприятий на базе, совершенно точно, крупного бизнеса с ведущими мировыми генетическими компаниями. Например, как это сделано в яичном птицеводстве в Свердловской области. Например, как это сделано в свиноводстве в Орловской области. Как это создается в свиноводстве на базе компании «Мираторг».

— То есть единичные у нас очень качественные?

— Единичные.

— А почему большинство называется селекционно-генетическими центрами?

Какой здесь интерес у кого есть?

— Что касается крупного рогатого скота, то понятие «селекционно-генетический центр» мы относим к крупным станциям искусственного осеменения, таким как «Центральная», которая у нас находится в Московской области. С 90-х годов существует государственная поддержка племенного дела в животноводстве. И форма поддержки – это выплата государственных субсидий на содержание маточного поголовья ведущих племенных заводов.

— Владимир Витальевич, можно ли сказать, что старая структура у нас сохранилась и селекционно-генетических центров у нас практически единицы?

— Можно так сказать. Но для того, чтобы ответ был полным и правильным, замечу. Мы сейчас стали словом «селекционно-генетический центр» злоупотреблять.

http://kvedomosti.ru